Я напишу книгу

Всю жизнь звали меня Антоном. Это имя подарил мне дед. Чудоковатый, не от мира сего, дедуля Михаил. После ужина он пропадал в своем излюбленном чердаке. “Моя сокровенная территория”, старый закопченный чулан казался ему раем в этом гиблом месте. В углу стоял потрепанный грамофон, в шкафу на полках ютились две одинокие пластинки. Я помню только одну песню, которая доносилась мне из под щелочки двери. Помню мотив и слова:

Fly me to the moon,
Let me play among the stars

Слова, которые я тогда не понимал. Дедушку никто не понимал. Ни бабуля, ни дети его не разделяли любовь Мишки к американской музыке, а соседи называли его предателем нации и фашистом. Дело было худо, а потому дед и укрывался в своей коморке почти всю ночь. Утром он полу-сидя разваливался среди помятых газет, с съехавшими набок очками, потухшей сигаретой в руках и храпел на всю комнату. Я навсегда запомню этот запах сигарет, пыльных газет и благородной старости, который окружил деда.
Бабушка. Она все время ворчала, но завидев маленького Антона всегда улыбалась. У бабушки была коллекция матрешек и мне, пяти-летнему Антошке, она всегда сама казалась еще одной матрешкой, самой большой и главной. А уж когда она выряжалась, надевала сережки и красила губы помадой, то вовсе перевоплощалась в них.
– Опять, она за свое, Надя, дуреха, ребенок итак-то вчера в Цирк ходил! – кричал дед из соседной комнаты, завидев свою любимую. Сходство же бабы Нади и цирковых клоунов меня пугало и я прятался от нее. У нее были самые лучше блинчики в моей жизни, правда она всегда гнала меня с кухни, а потом не могла дозваться.
– Антошка-картошка!
Я сидел на заднем дворе и ковырялся в сломанных спицах велосипеда, когда-то принадлежавшего отцу. Я его плохо помню. Единственное воспоминание о нем это когда родилась моя младшая сестренка. Мне было почти три года. Мама, раскрасневшая, выходил из роддома, а мы с папой поджидаем ее на нашей новой Волге. Папа весь важный, с букетом ирисок или каких-то других ярко-желтых цветов. Я маленький, розовощекий, с бабочкой на шее, в руках держу маленькую коробочку нежно-голубого цвета с блестящими ленточками. Я нервно вертел ее в руках, а папа все ругался. Нервы сдавали у всех. Хорошо помню лица родителей в момент когда мама показала ему дочку. Узкие губы расплылсиь в самой искренней улыбке. Мама смеялась. Кто-то кричал ура, сзади издался хлопок и чоконье стекла. Все были так рады. Как жаль, что отца больше нет рядом.

Мама говорит я очень похож на него. Хорошо ли это? Я никогда не считал себя особенным, а в моей памяти отец остался эдаким героем романа, таинственным незнакомцем, которого мне было не суждено узнать лучше. Его фотографии до сих пор украшают стены нашей крохотной квартиры на Маяковской Пожелтевшие, выцветшие. Алексей, 1971 год, лагерь пионеров. Стрижка под горшок подчеркивала его острые черты лица.

Маме пришлось справляться с двумя детьми в одиночку, она сидела дома пока Арина не подросла. Надя и Миша согласились взять нас, пока мама разрывалась на трех работах сразу. Мы жили с бабушкой и дедушкой два года с половиной. Мама приезжала к нам на выходных в Ульяновку, с угощеньями и подарками. Арина была совсем крохой и сразу же прибирала к себе все красивое и блесящее и ломала их в тот же день. Я же с досадой игрался с тем, что отошло мне, старшему ребенку.

– Марина, да когда-же ты уже мужика к нам приведешь на смотрины-то? – Мама усмехалась, качала головой, прижимая к груди кучерявую голову сестренки.
– Мне сейчас не до мужиков, Надь. Я квартиру нашу старую поменяла на двушку в Питере.
– Так ты что переезжаешь? На двушку? Дурная ты, в Москву бы езжала.
– Не лежит у меня душа, пойми. Не останусь тут я.
– Все по Леше скучаешь поди… Забудь ты уже, такая молодая, кто-ж тебя потом возьмет с двумя молокососами…
– Не смогу я, Надь, не смогу!

Мама для меня та самая женщина, о которой слагали поэмы, посвящали романы, воздвигали памятники. Она героиня. Ей было только 25. У нее были теплые, карие глаза и каштановые локоны до плеч, мягкие черты лица. Летом лицо ее покрывалось веснушками, поцелованная солнцем. Она была слишком теплой, чтобы быть Мариной. Смех ее был громким, живым, а голос звонким. Последние годы не прошли бесследно – женщина сильно похудела, круги под глазами и бледность говорили за себя. Я был слишком мал и глуп. Не понимал.

В Ульяновке, я дружил с соседними мальчишками. Кузьма был моим соседом, а потому самым близким другом. У него не было переднего зуба и всегда была какая-нибудь болячка.
– Кузе-бедняжке помогают и подтяжки!
Кузя всегда отковыривал свои болячки и пугал девчонок. Неудивительно, что его прозвали Кузя-колупатель, Кузя-шняго-ед.
Но Кузя был хорошим другом и мне этого хватало.
Однажды мы лазили по деревьям возле речки, на спор – самый последний отдает свою рогатку самому первому. Я боялся высоты, но все равно полез. Не успел подняться на два мера, как неожиданно зацепился за сучок. Если бы не Кузя, я бы разбил голову и скончался на месте. Кузя во время схватил меня за кросовок. Тот соскользнул, но я успел схватиться за сучок и отделался легким переломом и вывихом ноги. Неделя в больнице – урок усвоен.

Advertisements

Leave a Reply

Fill in your details below or click an icon to log in:

WordPress.com Logo

You are commenting using your WordPress.com account. Log Out / Change )

Twitter picture

You are commenting using your Twitter account. Log Out / Change )

Facebook photo

You are commenting using your Facebook account. Log Out / Change )

Google+ photo

You are commenting using your Google+ account. Log Out / Change )

Connecting to %s