This has been bothering me for a while

Ever since I came to Canada, I changed. I dont think that many people notice this change, because it is inside me. I feel different. I feel more open. More open-minded. I feel free.
Back home I was constantly trying to fit in to the society. Living by the rules it dictates. Listening to some random bullshit most of the people talked around me.
When I came here, I did not know much. I was a stranger, longing for home, for a sense of “belonging”. But I know firmly that the only place we truly belong is home, where we are loved unconditionally, for who we are and for who would like to become.
Even though, I can never call Canada my home, I know that this place has something special about it that attracts me. I can finally become one with myself. What a strange phrase, huh? What I am trying to say, is that the experience of being far from home, from friends and finally, constantly re-discovering the limits of my comfort zone, helped me to explore, not only the world around me, but my own inner world.
Picture yourself when you were 9. What did you think of yourself? What did you know about yourself? [i hate using that word so much, sorry!] Not much. Could you ever picture your future-self doing what you are doing now? Or being more confident? Brave? Liking something you hated?
That’s what I am talking about.
I experienced things I never thought I would. I saw it. Felt it. And I am glad I did not limit myself.
But then, am I right to do so?
I am glad that I started questioning myself and my surroundings. For example, things like religion. They did not bother me much back home. Perhaps, it is the effect of education. Perhaps, the open-mindedness of the West. But it made me think and struggle a lot over the past few years.
Is it okay to be open to new things? To be explorative? Or is it only okay until you are okay with it? Then, how do you find your own limit?
Life for me is a constant struggle with myself. With my good-self and dark-self. And I always knew that there is something dark about me. I was just not ready to accept it. Hiding the truth.
As much as I want to be able to see only the good side of people, I have much keener vision for the bad things that happened to them. But as far as I know, bad things happen to good people too. No one can protect us from a tragedy, from abuse, from bad high school experience, that only leaves scars. Scars that we carry our whole life.
I am glad that I grew up to be a happy, healthy kid, surrounded by loving family. My parents did so much for me and I am very grateful to God [energy, nature] for this gift.
So, I hope that my experience in Canada will only bring good to me and make me stronger.
I had the urge to write this because I was depressed for a few days. I was home-sick and feeling lonely and unsocial at the same time. It is one of those times when you are just tired of everything. Your life, your friends, your house, your work. But, eventually, that feeling passes. What is hard to get rid of is fear. Fear of future, fear of uncertainty, fear of making a wrong choice.
I hope I am not alone on this path. I know everyone has their own struggle.
It is okay to be afraid of something.
Sometimes, you need to make a mistake, because it will help you to realize something important or keep you from making a bigger mistake.
No matter what, keep thinking positive. Living is a gift from God, don’t throw it away. Be happy!

Я напишу книгу

Всю жизнь звали меня Антоном. Это имя подарил мне дед. Чудоковатый, не от мира сего, дедуля Михаил. После ужина он пропадал в своем излюбленном чердаке. “Моя сокровенная территория”, старый закопченный чулан казался ему раем в этом гиблом месте. В углу стоял потрепанный грамофон, в шкафу на полках ютились две одинокие пластинки. Я помню только одну песню, которая доносилась мне из под щелочки двери. Помню мотив и слова:

Fly me to the moon,
Let me play among the stars

Слова, которые я тогда не понимал. Дедушку никто не понимал. Ни бабуля, ни дети его не разделяли любовь Мишки к американской музыке, а соседи называли его предателем нации и фашистом. Дело было худо, а потому дед и укрывался в своей коморке почти всю ночь. Утром он полу-сидя разваливался среди помятых газет, с съехавшими набок очками, потухшей сигаретой в руках и храпел на всю комнату. Я навсегда запомню этот запах сигарет, пыльных газет и благородной старости, который окружил деда.
Бабушка. Она все время ворчала, но завидев маленького Антона всегда улыбалась. У бабушки была коллекция матрешек и мне, пяти-летнему Антошке, она всегда сама казалась еще одной матрешкой, самой большой и главной. А уж когда она выряжалась, надевала сережки и красила губы помадой, то вовсе перевоплощалась в них.
– Опять, она за свое, Надя, дуреха, ребенок итак-то вчера в Цирк ходил! – кричал дед из соседной комнаты, завидев свою любимую. Сходство же бабы Нади и цирковых клоунов меня пугало и я прятался от нее. У нее были самые лучше блинчики в моей жизни, правда она всегда гнала меня с кухни, а потом не могла дозваться.
– Антошка-картошка!
Я сидел на заднем дворе и ковырялся в сломанных спицах велосипеда, когда-то принадлежавшего отцу. Я его плохо помню. Единственное воспоминание о нем это когда родилась моя младшая сестренка. Мне было почти три года. Мама, раскрасневшая, выходил из роддома, а мы с папой поджидаем ее на нашей новой Волге. Папа весь важный, с букетом ирисок или каких-то других ярко-желтых цветов. Я маленький, розовощекий, с бабочкой на шее, в руках держу маленькую коробочку нежно-голубого цвета с блестящими ленточками. Я нервно вертел ее в руках, а папа все ругался. Нервы сдавали у всех. Хорошо помню лица родителей в момент когда мама показала ему дочку. Узкие губы расплылсиь в самой искренней улыбке. Мама смеялась. Кто-то кричал ура, сзади издался хлопок и чоконье стекла. Все были так рады. Как жаль, что отца больше нет рядом.

Мама говорит я очень похож на него. Хорошо ли это? Я никогда не считал себя особенным, а в моей памяти отец остался эдаким героем романа, таинственным незнакомцем, которого мне было не суждено узнать лучше. Его фотографии до сих пор украшают стены нашей крохотной квартиры на Маяковской Пожелтевшие, выцветшие. Алексей, 1971 год, лагерь пионеров. Стрижка под горшок подчеркивала его острые черты лица.

Маме пришлось справляться с двумя детьми в одиночку, она сидела дома пока Арина не подросла. Надя и Миша согласились взять нас, пока мама разрывалась на трех работах сразу. Мы жили с бабушкой и дедушкой два года с половиной. Мама приезжала к нам на выходных в Ульяновку, с угощеньями и подарками. Арина была совсем крохой и сразу же прибирала к себе все красивое и блесящее и ломала их в тот же день. Я же с досадой игрался с тем, что отошло мне, старшему ребенку.

– Марина, да когда-же ты уже мужика к нам приведешь на смотрины-то? – Мама усмехалась, качала головой, прижимая к груди кучерявую голову сестренки.
– Мне сейчас не до мужиков, Надь. Я квартиру нашу старую поменяла на двушку в Питере.
– Так ты что переезжаешь? На двушку? Дурная ты, в Москву бы езжала.
– Не лежит у меня душа, пойми. Не останусь тут я.
– Все по Леше скучаешь поди… Забудь ты уже, такая молодая, кто-ж тебя потом возьмет с двумя молокососами…
– Не смогу я, Надь, не смогу!

Мама для меня та самая женщина, о которой слагали поэмы, посвящали романы, воздвигали памятники. Она героиня. Ей было только 25. У нее были теплые, карие глаза и каштановые локоны до плеч, мягкие черты лица. Летом лицо ее покрывалось веснушками, поцелованная солнцем. Она была слишком теплой, чтобы быть Мариной. Смех ее был громким, живым, а голос звонким. Последние годы не прошли бесследно – женщина сильно похудела, круги под глазами и бледность говорили за себя. Я был слишком мал и глуп. Не понимал.

В Ульяновке, я дружил с соседними мальчишками. Кузьма был моим соседом, а потому самым близким другом. У него не было переднего зуба и всегда была какая-нибудь болячка.
– Кузе-бедняжке помогают и подтяжки!
Кузя всегда отковыривал свои болячки и пугал девчонок. Неудивительно, что его прозвали Кузя-колупатель, Кузя-шняго-ед.
Но Кузя был хорошим другом и мне этого хватало.
Однажды мы лазили по деревьям возле речки, на спор – самый последний отдает свою рогатку самому первому. Я боялся высоты, но все равно полез. Не успел подняться на два мера, как неожиданно зацепился за сучок. Если бы не Кузя, я бы разбил голову и скончался на месте. Кузя во время схватил меня за кросовок. Тот соскользнул, но я успел схватиться за сучок и отделался легким переломом и вывихом ноги. Неделя в больнице – урок усвоен.

 

Марина Цветаева

[Огни – как нити золотых бус]

В огромном городе моём – ночь.
Из дома сонного иду – прочь
И люди думают: жена, дочь,-
А я запомнила одно: ночь.

Июльский ветер мне метет – путь,
И где-то музыка в окне – чуть.
Ах, нынче ветру до зари – дуть
Сквозь стенки тонкие груди – в грудь.

Есть черный тополь, и в окне – свет,
И звон на башне, и в руке – цвет,
И шаг вот этот – никому – вслед,
И тень вот эта, а меня – нет.

Огни – как нити золотых бус,
Ночного листика во рту – вкус.
Освободите от дневных уз,
Друзья, поймите, что я вам – снюсь.

 

Антология русской поэзии    

Стишок.

Навеяло.

Бриллиантовая россыпь утопая в атласе ночи,
Освещает город, что мне так любим.
И сердечко бьется, чаще чем всегда,
Ведь когда-то город этот, был мне столь чужим.

Из окон струится мягкий теплый свет,
Летний дождь прошелся, тихо, неприметно,
А люди не заметили, вечно все спешат. По улицам гуляя, всречают все закат.
Осень, Зима, Весна и снова Лето, часы ведь не стоят.

И только в тишине рассвета, с первыми лучами солнца,
Очи тяжелеют, и люди идут спать. Город тихо дремлет.
Завтра будет лучше, надеются они.
А в голове всегда сто тысяч мелочей.

Лишь стоит солнцу закатиться, вновь в царстве мы теней.
Здесь миллионы судеб и столько же огней.
Невидимая нитка связала наши жизни,
Как жаль, что столь слепы мы, сбиваемся с пути.

Договор подписан: гремит стальная цепь,
Мы сами себя душим,
А раненная птичка рвется через сеть.